Свекор и невестка наедине

Меня зовут Таня, и тогда мне было двадцать четыре. Жизнь в городе после студенческой общаги казалась сказкой, но только до тех пор, пока мой муж Сергей не начал пропадать в вечных командировках. Скука — страшная сила. Особенно когда ты молода и привыкла, чтобы на тебя смотрели. А тут — четыре стены и котик, который только и делает, что спит.

Свекор, Иван Петрович, звонил часто. Спрашивал, как дела. Приглашал в деревню: «Воздух свежий, ягоды, грибы... Серега вечно в разъездах, а ты одна киснешь». Я отнекивалась. Деревня Подгорное — это три часа на убитой «Газели», баня по субботам и полное отсутствие понятной мне жизни.

Но в тот уик-энд накрыло по-настоящему. Одиночество обвило с головой. И когда Иван Петрович в очередной раз позвонил, я, почти не думая, сказала «да». Собрала рюкзак, надела старые джинсы и простую футболку, не забыв про самое простое бельё — не к параду же ехать. Мысль о том, что я проведу выходные наедине с отцом мужа, мужчиной под пятьдесят, казалась тогда абсолютно безопасной. Ну, старик. Ну, деревня. Чай пить, огород полоть. Развеяться.

Добиралась я, как и ожидала, на попутках. Иван Петрович встретил меня на крыльце своего крепкого, пахнущего деревом и дымом дома. Выглядел он… не как «старик». Высокий, в растянутой серой футболке, обтягивающей мощные плечи и грудь. Руки — жилистые, с выпуклыми венами, руки человека, который всю жизнь работал. Лицо жестковатое, с морщинами у глаз, но глаза — ясные, сильные. Он улыбнулся, и это смягчило его.

— Доехала, Танечка. Заходи, гостьей будешь.

Ужин был простым и сытным: картошка с котлетой, соленья, свежий хлеб. Говорили о Сергее, о городе, о его работе. Он достал бутылку — самогон, чистый, как слеза, с легким ароматом яблок.

— С дороги надо выпить, — сказал он, и в его тоне было столько спокойной уверенности, что возражать не приходилось.

Пили из маленьких стопок. Жидкость обжигала горло, а потом разливалась по телу мягким, развязным теплом. Я чувствовала, как щеки розовеют, а язык становится чуть более гибким. Говорили больше. Я жаловалась на одиночество, он — на вечные заботы по хозяйству. Между нами, над старым кухонным столом, повисло что-то новое — не родственность, а понимание двух одиноких людей.

Он встал, чтобы подбросить поленьев в печь. Движения были экономичными, сильными. Мышцы спины играли под тканью. Я смотрела, как он ловко орудует кочергой, и поймала себя на мысли, какими тяжелыми и жаркими должны быть его ладони. В голове зашумело — от самогона, от тепла печи, от этого неожиданного, стыдного наблюдения.

— Холодно стало, — сказал он, возвращаясь к столу. И сел не напротив, как раньше, а рядом со мной, на длинную лавку. Расстояние между нами сократилось до сантиметров тридцати. Я чувствовала исходящее от него тепло, смешанное с запахом дыма и мужского пота.

Еще одна стопка. Еще. Мой смех стал громче, жесты — размашистее. Я рассказывала какую-то городскую историю, жестикулируя, и мое колено случайно уперлось в его твердое, мускулистое бедро. Я не отдернула ногу. Контакт будто ударил меня током — низ живота сжало теплой, влажной судорогой.

Он замолчал и посмотрел на меня. Не как свекор на невестку. А как мужчина на женщину. Взгляд был тяжелым, оценивающим, лишенным прежней отеческой мягкости.

— Тань, — голос его опустился на октаву, стал хриплым. — Ты… замучилась одна-то.

Это был не вопрос, а констатация. И в ней звучало сочувствие, переходящее в нечто большее.

— Да, — выдохнула я, и это прозвучало как признание. — Замучилась, Ваня.

Я сама не поняла, как назвала его по имени. Он не поправил. Его большая, шершавая рука легла поверх моей на столешнице, накрыла ее полностью. Грубая кожа, мозоли. От этого прикосновения по спине побежали мурашки. Все внутренности словно перевернулись и поползли вниз, в таз, становясь тяжелыми и требовательными.

— Тебе внимания не хватает, — продолжил он, и его большой палец начал водить по моему запястью, по нежной кожице. — Настоящего. Мужского.

Я не могла отвести глаз от его губ. Твердых, немного обветренных. Мне вдруг дико, до головокружения, захотелось почувствовать их на себе. На своей шее, на груди… Ниже. Мысль была настолько грязной и ясной, что я ахнула.

— А Сережа… — попыталась я протестовать, но это звучало фальшиво.

— Сережа далеко, — отрезал он. Его лицо приблизилось. Дыхание, с примесью самогона и чего-то пряного, обожгло мои губы. — А мы — вот. И ты вся изошлась тут, одна. Я вижу.

Это было последнее, что я слышала вменяемое. Потом его губы накрыли мои. Грубо, властно, без вопросов. Язык сразу же проник внутрь, сильный, требовательный. Он вкусил меня, обшарил всю полость рта. Я ответила с той же дикостью, вцепившись пальцами в его волосы, коротко стриженные, колючие. Его руки обхватили мою талию, прижали к его телу. Я почувствовала через джинсы твердый, огромный бугор настырной плоти. Он был таким большим, что даже через слои ткани я испугалась и возбудилась одновременно.

Он оторвался, тяжело дыша. Глаза горели во тьме, как у волка.

— Хочешь посмотреть, что ты со мной сделала, шлюшка? — выдохнул он, и это грубое слово, сказанное его хриплым голосом, заставило мою киску судорожно сжаться, выдавив из себя струйку смазки.

Он встал, не отпуская меня, и расстегнул свою пряжку. Джинсы упали на пол. А под ними… Боже. Он не носил трусов. И его член, уже полностью готовый, выпрыгнул наружу. Он был огромным. Длинным, толщиной с мой кулак и больше, с массивной, темно-красной головкой, которая уже блестела каплей прозрачной жидкости. Вены пульсировали на упругом стволе. Я, завороженная, уставилась на это чудовищное, прекрасное оружие.

— Нравится? — усмехнулся он. — Весь в отца, твой-то. Только этот — твой сейчас.

Он взял мою руку и приложил к своему члену. Кожа была горячей, почти обжигающей, а сам он — твердым, как сталь, обтянутой бархатом. Я обхватила его, не смыкая пальцев, и медленно повела снизу вверх. Он застонал, низко, по-звериному.

— Ртом, — приказал он. — Давай, Тань, покажи, как скучала.

Я, не раздумывая, сползла с лавки на колени на прохладный пол. Мое положение у его ног, запах его кожи и мускуса — все сводило с ума. Я обхватила основание его члена рукой, поднесла к губам и, глядя ему в глаза, медленно, с наслаждением, облизвала ту самую каплю с его головки. Солоновато, возбуждающе.

Потом я взяла его в рот. Не сразу, а лаская языком, целуя. Он был так велик, что я едва могла взять и половину. Но я старалась. Я работала губами, создавая вакуум, языком sexrasskaz.com водила по чувствительной уздечке, под головкой. Слюна текла ручьем, смачивая его ствол и мои пальцы. Хлюпающие, громкие звуки заполняли тихую кухню.

— Да… вот так, шлюха, глубже, — рычал он сверху, положив руки мне на голову, но не давя, а лишь направляя. Я пыталась взять больше, давилась, слезы выступали на глазах, но я не останавливалась. Чувство власти над этим сильным мужчиной, над его огромным членом, сводило меня с ума.

— Хватит, — вдруг сказал он, отрывая меня. — Теперь я.

Он поднял меня, как перышко, и посадил на край кухонного стола. Овощи и хлеб полетели на пол. Он рывком стянул с меня джинсы и трусы. Его пальцы грубо раздвинули мои губы.

— Вся течет… Готова, сучка. На, смотри.

Он показал мне пальцы, блестящие от моей смазки, а потом облизал их, не отрывая взгляда от меня. После этого он приставил свою огромную головку к моему растерзанному, пульсирующему входу.

— Расслабься, — прошептал он. — Прими хозяина.

И он вошел. Не сразу. Медленно, неумолимо, раздвигая мои узкие, давно не занятые стенки. Это была смесь боли невероятного растяжения и дикого, животного удовольствия. Я закричала, вцепившись ему в плечи.

— Б-больно… Такой большой…

— Пройдёт, — сквозь зубы процедил он, вгоняя в меня еще сантиметр. — Ты примета всю. Вижу, какая ты ненасытная.

Когда он вошел полностью, я чувствовала каждую его пульсацию, каждую прожилку. Он заполнил меня до самого предела, упираясь в самую глубь. Потом он начал двигаться.

Ритм был не быстрым, но мощным, глубоким. Каждый толчок заставлял меня ерзать по столу, каждый уход — стонать от пустоты. Он бил точно в ту точку, от которой мир уплывал из-под ног. Звуки были грязными, мокрыми, откровенными: хлюпанье, шлепки его тела о мои бедра, наши хриплые стоны.

— Моя шлюшка — рычал он, всаживая в меня свой член до самых яиц.

— Твоя! Ваня, твоя! — выла я в ответ, уже не помня себя.

— Правильно. И сперму мою примешь всю, до капли.

Его слова подстегнули меня, я почувствовала, как сжимается живот, как волна нарастает где-то в глубине. Оргазм налетел на меня сокрушительно, конвульсивно. Тело выгнулось, из горла вырвался дикий, нечеловеческий вопль. Внутри все сжалось и затрепетало вокруг его члена.

Чувствуя это, он зарычал, вогнал в меня еще несколько раз со всей силы и замер, пригвоздив к столу. Я почувствовала, как внутри меня пульсирует его ствол и вырываются горячие, обильные струи. Он заполнял меня, переполнял. Когда он наконец выскользнул, густое, белое семя тут же начало вытекать из меня на деревянную столешницу, смешиваясь с моими соками.

Мы лежали на полу, на грубом половике, завернувшись в его старый тулуп. Дышали, как выброшенные на берег киты. Я чувствовала приятную, глубинную боль между ног и липкость на внутренней стороне бедер. Стыд накатил сразу, горячей волной.

— Господи, Иван Петрович… что мы натворили…

Он повернулся ко мне, его лицо в полумраке было усталым и серьезным.

— Тань. Нас здесь двое было. И то, что было — между нами. Никому. Ни слова.

В его тоне не было просьбы. Это был приказ. И в этом была странная надежность.

— А Сергей? — спросила я, уже тише.

— Сережа далеко, — повторил он свою мантру. — А жизнь — вот она. Короткая.

Он потянулся, заскрипели суставы. — Утром баню истоплю. Смоешь всё. И мысли тоже.

На следующее утро мы завтракали молча. Но это не было неловкое молчание. Было понимание. Он смотрел на меня, и в его взгляде уже не было вчерашней дикой страсти, а было что-то похожее на уважение и тихую договоренность.

Когда я уезжала, он сунул мне в рюкзак банку соленых груздей.

— На, Сереже передай. Скажешь, от отца.

В его глазах промелькнула едва уловимая искорка. Я поняла. Это был наш секрет. И я знала, что вернусь. При первой же возможности.