После ссоры на кухне

Её ладонь всё ещё горела от хлопка дверцей холодильника — того самого, финального, который оборвал нашу перепалку. Два часа назад мы швырялись словами, как битой посудой, а теперь я впечатывал её спиной в холодную столешницу, и она отвечала не менее яростно, впиваясь пальцами в мои плечи. От её волос пахло чем-то пряным — кажется, корицей, просыпанной во время спора.

Она обхватила ногами мои бёдра с такой силой, что я услышал, как скрипнула ткань её джинсов. Её дыхание было всё ещё рваным, но теперь не от злости — от совершенно иного пожара, разгоравшегося в этой маленькой кухне среди остывших чашек и разбросанных салфеток.

«Ты невыносимый, — прошептала она мне в шею, и её губы скользнули выше, к самому уху, оставляя влажную дорожку. — Ты сводишь меня с ума. Я ненавижу тебя за это».

«Знаю», — выдохнул я, сжимая её ягодицы через грубую ткань.

«Ненавижу, как сильно я тебя хочу. Даже сейчас. Особенно сейчас». Её шёпот был похож на шипение рассерженной кошки, но язык, коснувшийся мочки моего уха, действовал совершенно противоположно — нежно, изучающе, примиряюще.

За окном моросил унылый осенний дождь, капли барабанили по жестяному отливу, создавая монотонный ритм, под который мы начали двигаться. Медленно. Словно привыкая друг к другу заново, после всех этих резких слов, что ещё витали в воздухе.

Ещё час назад она кричала, что я её не слышу. Что я эгоист. Что она устала биться о мою холодность, как о бетонную стену. А я стоял, скрестив руки, и молчал. Потому что умел только так — замыкаться, когда слова становятся острыми. Но её слёзы, блеснувшие в тусклом кухонном свете, вдруг прошили меня насквозь. Я шагнул к ней не с ответной обидой — с желанием. С диким, почти животным желанием доказать всё, что не мог сказать ртом, предназначенным для слов.

«Ты думаешь, я не чувствую? — прошептал я, уткнувшись лицом в её растрёпанные волосы. — Ты думаешь, мне всё равно?»

«Докажи», — коротко бросила она, и в этом вызове было больше страсти, чем в любых других словах.

Я приподнял её выше, посадив на край стола, и одним движением стянул с неё мешающий свитер. Её кожа была горячей, словно жар нашей ссоры переплавился во что-то иное, более первобытное и честное. Мои пальцы скользнули по её позвоночнику, считая каждый позвонок, как чётки, — медленно, почти религиозно. Она выгнулась навстречу, запрокинув голову, подставляя шею под мои губы.

«Грубиян. Молчун. Тиран», — каждое слово она выдыхала с наслаждением, превращая оскорбления в ласку.

«Твой грубиян, — ответил я, прикусывая нежную кожу над ключицей. — Твой молчун. Твой тиран. Скажи, что я твой».

«Мой, — выдохнула она, и её ногти прочертили дорожки по моей спине. — Полностью мой. И я… я хочу, чтобы ты это знал. Хочу, чтобы ты чувствовал это каждой клеткой».

«Ты ведь не уйдёшь?» — мой шёпот был хриплым, почти жалким, не похожим на приказ. Я спрашивал не про сейчас — про всегда.

«Не дождёшься, — она притянула моё лицо к своему и заглянула прямо в глаза. — Ты мой пленник, понял? Мой пленник, мой мучитель, мой самый желанный мужчина. И даже когда ты меня бесишь так, что хочется запустить в тебя сковородкой, я всё равно хочу быть с тобой. Каждую секунду».

Я рассмеялся, и она рассмеялась в ответ — этот смех был хриплым, рождённым где-то глубоко в груди, смех-освобождение. Я вошёл в неё, и все слова закончились. Остались только движения — быстрые, глубокие, отчаянные. Стол поскрипывал в такт, задетые нами магниты с холодильника посыпались на пол, дождь за окном усилился, словно подыгрывая нашему ритму.

Её стоны становились всё громче, и она больше не прикрывала рот ладонью, как делала обычно, — ей было плевать, слышат ли соседи. Мы были одни во всём мире, состоящем из этой кухни, этого дождя и этого бешеного, всепоглощающего движения навстречу друг другу.

«Сильнее! — почти крикнула она. — Я хочу, чтобы завтра я чувствовала тебя везде. Хочу помнить это физически».

Я подчинился. Моя ладонь легла на её ягодицы, сжала, направляя ритм, делая его ещё более глубоким, почти нестерпимым. Вторая рука запуталась в её волосах на sexrasskaz.com затылке — не больно, но властно. Она всхлипнула от переполнявших её ощущений и впилась зубами в моё плечо, оставляя отметину. Собственническую. Вечную.

«Мой, — пробормотала она сквозь стиснутые зубы. — Ты мой. Каждый миллиметр».

«Твой, — подтвердил я, уже не контролируя дыхание. — Только твой».

И когда напряжение достигло той критической точки, за которой — только бездна, мы рухнули в неё вместе. Мой выдох слился с её вскриком, мышцы свело общей судорогой, и этот оргазм был похож на грозу — внезапную, очищающую, смывающую всё наносное. Дождь за окном почти стих, только редкие капли напоминали о недавнем ливне.

Я всё ещё стоял, прижимая её к себе, чувствуя, как её сердце колотится напротив моего. Она уткнулась лицом в изгиб моей шеи и дышала часто-часто.

— Знаешь, — прошептала она, не поднимая головы, — я ненавижу ссориться. Но если каждое примирение будет таким…

«То мы никогда не разругаемся окончательно», — закончил я за неё.

Она подняла глаза — влажные, счастливые, совершенно пьяные от любви и усталости.

«Пообещай мне кое-что».

«Всё, что угодно».

«Когда ты злишься, не молчи. Лучше сразу бери меня. Вот так. Как сейчас. Обещаешь?»

Я поцеловал её в лоб, в кончик носа, в распухшие от поцелуев губы.

«Обещаю, — сказал я. — А ты обещай, что не будешь бросаться сковородкой».

Она тихо рассмеялась и прижалась ко мне ещё сильнее, и в этом движении было столько беззащитности и абсолютного доверия, что я понял — это оно. То, ради чего стоит просыпаться каждое утро. Даже если иногда эти утра начинаются с криков и хлопанья дверцами холодильника.