Сердце колотилось где-то в горле, тяжело и гулко. В ушах стоял оглушительный звон, в котором тонули доносящиеся из гостиной обрывки смеха и музыки. Вечеринка у Андрея и Лизы постепенно выдыхалась, но я не мог заставить себя уйти. Не потому, что было весело, а потому, что не мог оторвать глаз от нее. Лиза. Жена моего лучшего друга. Она сидела напротив, развалясь в мягком кресле, и ее нога, закинутая на ногу, медленно покачивала туфелькой на тонком каблуке. Она была пьяна. Изрядно. Глаза блестели влажным стеклянным блеском, губы были приоткрыты,...
Меня зовут Артём, мне двадцать шесть, и я уже пятый день тлел от скуки в этой проклятой больничной палате. Сломанная нога, подвешенная к этой дурацкой балке, чесалась под гипсом так, что хотелось кричать, а от вида бежевых стен и запаха антисептика уже начинало подташнивать. Единственным светлым пятном в этом царстве стерильности и тоски была она — медсестра Вика. Виктория. Не Вика для всех, а именно Виктория для меня, хотя я ни разу не осмелился назвать ее так вслух. Лет тридцати, не больше. Высокая, с такой осанкой, будто она не капельницы...
Жара стояла такая, что даже мухи на подоконнике барского дома ленились жужжать. Воздух над усадьбой дрожал. Емельян Петрович, развалясь в кресле у открытого окна, чувствовал, как потная рубашка липнет к спине. Тоска зеленая одолевала барина. И тут взгляд его упал на группу крестьянок, возвращавшихся с покоса, их загорелые шеи блестели от пота, а на спинах темнели мокрые пятна. В голове Емельяна Петровича, тяжёлой и разгорячённой хмелем после обеда, созрела идея. Он цыкнул на верного холопа Степана, дремавшего у двери. — Степан! Сбегай, собери...
Меня зовут Максим, и в тот вечер я был просто вещью. Мебелью. Ковриком у двери. Это было моё официальное положение, мой статус, утверждённый её указом. А «она» – это Вика. Виктория Сергеевна для всех остальных, но для меня – просто Госпожа. Моя девушка. Хотя слово «девушка» звучало сейчас как насмешка. Всё началось с её взгляда за ужином дня три назад. Таким томным, игривым и одновременно железным. «Подружки хотят на тебя посмотреть, – сказала она, облизывая кончик вилки. – В твоём, значит, настоящем качестве. Устроим маленький девичник». У...
Солнце пекло немилосердно, воздух над полем дрожал от зноя, густо пахло пыльцой, травой и потом. Стояла та самая мертвая тишина полдня, когда даже птицы умолкали, нарушаемая лишь мерным, сонным стрекотом кузнечиков да звонким вж-ж-ж кос, которыми мужики ровняли высокие заросли тимофеевки. Барская коляска, подняв тучи пыли, подкатила к краю поля. Из неё, морщась от солнца, вышел сам барин, Емельян Петрович. В тонком городском сюртуке он выглядел тут инородным, праздным существом. Мужики, завидев его, засуетились, выпрямились, сняли шапки,...
Воздух в его кабинете всегда пахнет дорогим кожаным креслом, сигарным дымом и чем-то ещё – холодной, металлической властью. Я стояла посреди огромной комнаты, чувствуя себя обнаженной, хотя на мне было всё то же самое синее платье, в котором я пришла сюда три месяца назад просить деньги. Тогда оно казалось мне таким шикарным, таким взрослым. Теперь же – дешёвка с рынка, которая трется о коленки и впивается в мокрые подмышки. Я пыталась дышать глубже, но этот воздух обжигал лёгкие. Он сидел за своим массивным дубовым столом, откинувшись на...
Компьютерный кулер гудел, как расстроенный улей, пытаясь охладить процессор, который без особого энтузиазма перемалывал код. Три часа ночи. В квартире стояла осязаемая тишина, что бывает только в спальных районах, когда мир выключен и кажется, что ты один во всей вселенной. Я потянулся, костяшка хрустнула с таким звуком, будто ломалось сухое дерево. Работа валилась из рук. Мысли путались, упорно уворачиваясь от задачи, как скользкие угри. Идиотский дедлайн, идиотский проект, идиот и я, согласившийся на это всё. Из-за полуоткрытой двери в...
Я сидел на краю кожаного дивана, чувствуя, как влажные ладони трутся о колени. Сердце колотилось где-то в горле, сдавливая его. Моя жена, Катя, расхаживала по комнате. Ее высокие каблуки — эти черные, убийственно сексуальные шпильки — отстукивали неторопливый, властный ритм по паркету. Каждый щелчок отзывался эхом в моей нервной системе. Она была в своем корсете, том самом, что подчеркивал каждую линию ее тела, делая его одновременно соблазнительным и недоступным. Взгляд ее был тяжелым, оценивающим. А на ротанговом кресле напротив,...
Город пьянел вместе с ней. Улицы, залитые неоновым светом, сливались в мокрые полосы за окном такси. Алёна, привалившись к холодному стеклу, едва могла сфокусировать взгляд. Ей было двадцать три, но сегодня — после трёх коктейлей, двух шотов и бокала шампанского, который ей налил какой-то усатый тип в барной стойке, — она чувствовала себя глупой. "Чёрт, надо было остановиться после второго мартини..." Её тёмные волосы растрепались, помада размазалась, а чёрное облегающее платье, которое так эффектно подчёркивало её округлые бёдра и...
